30 ноября в нашей обители молитвенно почтили память протоиерея Григория Ахидова (1901–1986).
30 ноября, в день памяти свт. Григория чудотворца, еп. Неокесарийского, у о. Григория день Ангела и день рождения.
Протоиерей Григорий Ахидов – известный пермский пастырь, подлинный служитель Православной Церкви.
За исповедание веры о. Григорий десять лет отсидел в лагерях на Колыме, пройдя поистине круги ада. По возвращении из заключения, уже после войны, батюшка был назначен служить в с. Кольцово.
Ему пришлось из руин восстанавливать поруганный безбожниками храм.
В трудах и служении, в радости и скорбях – всегда и во всем ему помогала его семья, особенно матушка Надежда Поликарповна и старший сын Леонид – ныне архимандрит Лев, клирик Пятигорской епархии.
Предлагаем вашему вниманию рассказ архим. Льва (Ахидова) про своего отца, прот. Григория.
30 ноября, в день памяти свт. Григория чудотворца, еп. Неокесарийского, у о. Григория день Ангела и день рождения.
Протоиерей Григорий Ахидов – известный пермский пастырь, подлинный служитель Православной Церкви.
За исповедание веры о. Григорий десять лет отсидел в лагерях на Колыме, пройдя поистине круги ада. По возвращении из заключения, уже после войны, батюшка был назначен служить в с. Кольцово.
Ему пришлось из руин восстанавливать поруганный безбожниками храм.
В трудах и служении, в радости и скорбях – всегда и во всем ему помогала его семья, особенно матушка Надежда Поликарповна и старший сын Леонид – ныне архимандрит Лев, клирик Пятигорской епархии.
Предлагаем вашему вниманию рассказ архим. Льва (Ахидова) про своего отца, прот. Григория.
СЛУЖЕНИЕ
Откуда пошли Ахидовы
Мои предки жили в Кунгурском районе, в деревне Безымянной. Потом ее прозвали Ахидами. Об этом даже легенда существует. Однажды засорился общественный колодец, очистить который пригласили татарина Ахидку. Он, очевидно, хорошо выполнил работу, чем и прославился. Недаром потом всех жителей этой деревни стали звать Ахидовы. О важности колодца для деревни говорить не приходится. В период, когда на Руси начали присваивать фамилии, в Безымянке дело решилось просто: все стали Ахидовыми. Сам я в этой деревне никогда не был, только мимо проезжал, и мне показали: «Во-о-он те самые Ахиды».
Предки наши были крестьяне. Отец Григорий – первый священник в роду Ахидовых. Он родился в 1901 году. С детства любил бывать в Свято-Николаевском монастыре на Белой Горе, часто ходил туда пешком и знал многих монахов. До революции это была образцовая мужская обитель, знаменитая далеко за пределами Пермской земли. Особенно ему запомнился архимандрит Варлаам (Коноплев) как человек высокой духовной жизни. Белогорские службы были для него эталоном. Впоследствии он часто говорил, мол, «на Белой Горе было принято служить так», или «отец Варлаам в этом случае делал то-то и то-то». Отец Григорий даже у себя в трапезной старался все устроить так, как было в Белогорском монастыре, где сформировались его духовные идеалы.
С юности отец Григорий мечтал стать священником, читал соответствующую литературу, готовил себя к служению, но случилась революция, обернувшаяся глобальной национальной трагедией. Семинарию в Перми, упразднили, все монастыри закрыли, монахов выгнали на улицу, многих даже убили.
Папа окончил технические курсы при политехникуме, но работать по специальности не пришлось, потому что как раз в это время, в 1922 году, священник Леонид Зубарев (бывший преподаватель семинарии, учитель гомилетики) организовал восьмимесячные пастырско-богословские курсы. Отец записался туда и начал учиться.
Вскоре Александре Ивановне, матушке отца Леонида, понадобился помощник по хозяйству: носить воду, рубить дрова, топить печи. Она спросила у мужа:
– Не может ли кто-нибудь из учащихся оказать нам такую услугу?
– Есть один хороший парнишка, только не больно красивый – ответил отец Леонид.
– Ну, это ничего, – засмеялась матушка Александра.
Григорий был скромный, услужливый паренек и старался во всем угодить старшим, а Зубаревы в свою очередь опекали его. Отец Леонид был выпускником Санкт-Петербургской Духовной академии, кандидатом богословия, человеком образованным и культурным. От него отец Григорий многому научился, переняв манеру поведения, а также навыки церковной жизни.
Рукоположили папу в 1922 году. Он женился, в семье родилось четверо детей: две дочери и два сына.
Кольцовская мученица
Кольцовская церковь – дважды мученица.
Первый раз ее закрыли перед Великой Отечественной войной, разместив внутри здания мастерские. Туда даже трактора заезжали. Но в 1944 году храм снова открыли. Тогда многих священнослужителей выпустили из тюрем и по всей стране начали открывать церкви.
В августе 1945 года отец Григорий освободился из лагеря, и его назначили служить в Кольцово, где от некогда красивого храма остались одни руины. Помню, что колокольни к тому времени уже не было, только купол над храмом сохранился. И решетчатой ограды не было, ею обнесли колхозное управление. Потом, когда в церкви начались службы, люди сами вернули ограду церкви.
В общем, первым делом мы принялись восстанавливать колокольню – завезли кирпич, цемент, железо, и вскоре она была отстроена заново.
Второй раз Никольский храм закрыли в начале 60-х, теперь уже в связи с устранением из Кольцова моего отца.
Возвращение
Я родился в 1930 году, а отца арестовали в 1935-м. Он тогда служил тогда в деревне Гамы. Мне было всего пять лет.
Когда мы снова встретились через десять лет, я уже учился в ремесленном училище на слесаря-сборщика. Тогда же я впервые приехал в Кольцово.
Шел 1945 год, только что война закончилась, да еще отец вернулся – наша семья наконец воспрянула.
Конечно, без отца мы натерпелись. Мама из сил выбивалась, чтобы прокормить нас, детей. В военные годы в колхозе жилось трудно, мы голодали. Папу арестовали, и семья оказалась совершенно без средств. В колхозе выдавали на неделю несколько килограммов муки, и только этим мы как-то перебивались. Не было никакой надежды на улучшение, никакого просвета. Потом маме каким-то образом удалось достать нужную справку, чтобы выйти из колхоза, после чего ее взяли уборщицей в контору Девятого конезавода. Там нам выделили маленькую каморку, в которой ютилась вся семья. К тому времени я начал учиться в ремесленном училище и каждый день ездил на поезде в Пермь.
Именно в это время и освободился мой отец.
Было это в августе 1945 года. Я получил в училище отпуск и находился дома. Мне выдали паек: несколько буханок хлеба, консервы, немного крупы – все это я привез домой, отдал маме. У нас была общая кухня с директором магазина и наездницей, тренировавшей лошадей конезавода. Жили мы, в общем-то, дружно. В один из вечеров я рубил дрова для печки, на которой мы варили еду. Слышу, прошел вечерний поезд, который у нас звали «пятьсот-веселый», так как там были смешанные вагоны: и пассажирские, и товарные. Потом вижу, со стороны станции идет высокий человек – с бородой, в длинном плаще, с сумкой и чемоданом. Я стал пристальней вглядываться в него, а человек идет в мою сторону и так же точно смотрит на меня. Затем он подошел ближе и произнес:
– Леня!
Я ответил:
– Папа!
Так мы встретились.
В нашем доме была фотография, где папа снят вместе с мамой, по ней я и узнал своего отца. Интуиция, конечно, тоже помогла, как говорят, «зов крови». Вообще-то мы его не ждали. После освобождения папа жил два месяца в Ташкенте, добиваясь разрешения на въезд в Пермскую область, которая считалась зоной стратегического значения. А у него ведь статья 58-10 – «враг народа». Тогда все священнослужители по 58-й проходили. Отцу Григорию дали шесть лет лагерей, но из-за войны продлили срок, поэтому отсидел десять. Правда, после шестилетнего срока ему смягчили меру пресечения свободы: он стал считаться вольнонаемным, но все равно никуда не мог уехать из ссылки. Хоть и не было конвоя, но люди оставались под наблюдением соответствующих органов.
Свой срок отец отбывал на Дальнем Востоке, в Приморском крае, в тяжелейших условиях. Он рассказывал, что на Сахалине совсем не было овощей, и весь барак свалила цинга. Заключенные лежали и спрашивали:
– Ну как мы – выживем?
Фельдшер отвечал:
– Весной начнется навигация, придет пароход, завезут овощи, авось, подымитесь. Хотя будет чудо, если вон тот доходяга выживет.
Это фельдшер на моего отца показывал. Чудо произошло, потому что папа выжил.
После лагерного заключения, его отправили в Среднюю Азию. Перед окончанием ссылки он жил в пригороде Ташкента. Отец Григорий пришел в епархиальное управление к митрополиту Гурию (Егорову), который проявил к нему участие. Владыка не мог зачислить отца в штат епархии, но дал ему кое-что из облачения и посоветовал служить требы (панихиды, крещения, венчания), если будут поступать такие заказы от прихожан.
Вернувшись на родину, папа встретился в Перми со своим учителем, протоиереем Леонидом Зубаревым, который был в то время членом епархиального совета, настоятелем Всесвятской церкви на новом кладбище. Отец Леонид тоже только недавно освободился из лагеря. Он представил отца Григория Пермскому архиерею Александру (Толстопятову), которому также пришлось немало помыкаться в советских тюрьмах и лагерях. Владыка Александр назначил отца настоятелем Никольского храма в селе Кольцово.
Наша квартира в Кольцове находилась неподалеку от церкви. Это было небольшое помещение подвального типа, ведь с жильем тогда было очень трудно. Думаю, этот дом еще сохранился. Нам это жилище понравилось, потому что внутри топилась печка, и было тепло, а где тепло, там и уютно. Наверху жили наши хозяева. Староста кольцовской церкви был очень благочестивый и порядочный человек, его звали Григорий Гаврилович Кольцов. У него было два дома: в одном жила его семья, а второй занимала какая-то учительница. Впоследствии староста попросил учительницу переселиться в другое место, а нас поселил в освободившемся доме.
До отца Григория в этом селе служил старенький священник отец Федор, который уже нуждался в уходе, поэтому он попросился перевести его на другой приход, поближе к своим детям.
Храм нуждался в капитальном ремонте, в стенах были даже сквозные трещины. Тем не менее сохранился каменный пол и даже остатки росписи на стенах. Из церковной утвари почти ничего не было. Иконостас перевезли из церкви Рождества Пресвятой Богородицы, построенной в лесу над пещеркой явления образа святителя Николая.
Несколько слов о Богородице-Рождественском храме. Он был деревянный и возведен рядом с ближним Никольским источником. Сейчас на этом месте нет никаких признаков пещеры, да и фундамент церкви срыли, все заросло травой, но раньше там была горка, склон которой укрепили камнями, и по нему были проложены ступеньки к храму. Как там было красиво! Птицы пели, солнышко освещало купола, и они просвечивали между деревьями. Как в сказке! Я любил туда уходить в летнее время, поднимался на колокольню, любовался природой или читал молитвы. В этой церкви была замечательная акустика. И народ любил кольцовские храмы, богомольцы приезжали отовсюду, на воскресных службах яблоку негде было упасть.
В Кольцове нам сразу же понравилось, и мы восприняли это назначение как милость Божию. Отец много выстрадал в лагерях, но главное, вернулся живым, за что он был благодарен Богу – именно за возможность вновь служить Ему.
Папа целиком отдавал себя служению и был в эти годы занят от зари до зари. Думаю, он был счастлив тогда. Как мы радовались, когда смогли купить кирпичи, потом железо для кровли. Помню, как мы его на себе таскали. Пригласили кровельщика, чтобы настелить крышу в храме Рождества Богородицы. Мы сами олифили, красили, с любовью восстанавливали дорогую сердцу святыню.
Рождество-Богородицкая церковь была небольшая, но вместительная, правда, служили в ней редко: на престол – в Рождество Божией Матери и 24 июля – на праздник явления Николая Пещерного. Служили там только ранние обедни, а поздние уже в Никольской церкви. Пещера, в которой был обретен в свое время образ святителя Николая, находилась на склоне горы, из нее можно было подняться в храм по винтовой лестнице. Еще один вход в храм имелся на западной стороне.
Приходская жизнь
В Кольцове тогда был колхоз, и село не пустовало, наоборот, из Перми и ближайших селений постоянно приезжали люди, чтобы поклониться иконе Николая Угодника. Уже в те годы образ был тёмным, но все-таки лик Святителя еще можно было различить. Часто заходил разговор о реставрации, чтобы снять темный слой олифы, восстановить утраты на левкасе, прорисовать контур, но в епархии не было подходящих специалистов. Был один художник Павел Огородников, который записывал иконы поверх старого образа, но это уже не реставрация, а переписывание. Кольцовскую икону боялись испортить, все-таки это была местночтимая святыня, и к ней было очень благоговейное отношение. Она утратилась и потемнела из-за того, что ее часто приносили в пещерный храм и оставляли там на праздники. Из-за сырости краски тускнели, словно угасали.
В старое время с Кольцовским образом ходили в крестные ходы, носили его по деревням и селам. В самой Никольской церкви икона находилась на том же месте, где и сегодня, – по правую сторону иконостаса, но на возвышении. Отец Григорий говорил, что святой Николай – архиерей и должен стоять на кафедре. Все молебны после литургии служили перед этой иконой.
На праздник Пещерного образа в Кольцово ежегодно стекалось много народу. Когда приходил поезд на Мулянку, то со станции к церкви тянулась длинная вереница прихожан. Ночевали у местных крестьян или просто в храме. Службы велись уставные, длинные, вычитывались каноны и кафизмы. Отец Григорий говорил поучения на евангельские темы или из житийной летописи святых угодников. Его слова производили на людей сильное впечатление, потому что батюшка говорил живым языком, не по-книжному. Он сам перенес много скорбей, поэтому обращался к людям из глубины своего исстрадавшегося сердца, пытаясь воспламенить в них ревность к Христовой вере и Церкви. Часто к нему шли с житейскими просьбами: батюшка, помоги, у нас корова пала, а семья большая… Нередко отец Григорий отдавал людям последние деньги, а сам занимал в церковной кассе. Как-то мы умели обходиться малым и жили, конечно, очень бедно.
В меру сил я помогал отцу в алтаре, но я не жил в Кольцове постоянно, тем более что в 1948 году поступил в Московскую духовную семинарию. В селе жила монахиня Васса, бывшая насельница Бахаревского монастыря, чаще всего она выполняла обязанности алтарницы. Помню, с какой любовью она убиралась в алтаре. У нее всегда был идеальный порядок – все начищено, поглажено, вымыто.
После того как в 1961 году отца Григория отстранили от служения в церкви, власти стали препятствовать людям посещать Никольский источник. Его пытались осквернить, вывалив сверху машину навоза, затем привозили на самосвале бетон, чтобы замуровать родник. Потом сказали, что для села хватит и одной церкви, поэтому Богородице-Рождественский храм сломали, а бревна люди растащили на свои нужды.
На третьем курсе семинарии меня призвали в армию. Служил я в Твери три с половиной года, по окончании службы вернулся к учебе. В 1955 году я приехал в Пермскую епархию. Отец был уже нездоров, у него были грыжи и другие болезни, служить было некому, пришлось мне остаться дома. Здесь меня рукоположили, и здесь я женился.
В те годы почему-то именно в Кольцове было принято рукополагать священников. Сюда ради этого приезжал правящий архиерей.
Летом службы запрещались под предлогом, «чтобы не отвлекать колхозников от полевых работ». И только на двунадесятые и великие праздники можно было служить, например, на Петра и Павла. Всенощную начинали в девять вечера, потом она плавно перетекала в литургию, а к шести утра церковь должна быть закрыта, иначе уполномоченный поднимал скандал.
Фактически в Кольцове я отслужил всего только раз – сразу после рукоположения. Затем меня направили в Пермь, во Всесвятскую кладбищенскую церковь, и вскоре перевели в Соликамск.
«Знатный» уполномоченный
Петр Спиридонович Горбунов запомнился больше других уполномоченных, потому что изощреннее других искал компромат на служителей Церкви. Часто он рядился в мужицкую одежду и старался затеряться где-нибудь в толпе, чтобы подслушать разговоры людей, выведать какие-нибудь факты о жизни клира. Наденет, бывало, плащ, резиновые сапоги, в руках корзина – натуральный грибник. Разговор заводил издалека: «Кто вы, люди добрые? Куда идете? А, в церковь, ну и как там батюшка? И что он говорит?..» Все в таком духе выведывал. По доносу Горбунова, отца Григория лишили регистрации на шесть лет. Сохранился протокол допроса, на котором Горбунов сказал отцу, что, дескать, вы больше не будете служить, потому что назвали меня «слугой антихриста».
– Я вас так не называл, – ответил отец Григорий.
– Но вы сказали, что все не принимающие Святое Причастие – слуги антихриста.
– Так это Христос сказал.
Еще отца обвинили в том, что в храм ходит много молодежи и якобы он занимается «религиозной пропагандой». Действительно, отец Григорий в своих проповедях призывал людей к покаянию, объяснял им основы христианской жизни. Люди специально приезжали в Кольцово, чтобы послушать его проповеди. Конечно, это не нравилось представителям советской власти. Зато прихожане, слушая его, умилялись и воспламенялись любовью к Богу, а также утешались надеждой на спасение. Потом они глубоко и со слезами исповедовались ему.
Горбунов доложил в Москву, в Совет по делам Православной Церкви при Совете министров, что лишил священнослужителя Ахидова регистрации на право служения «за церковную пропаганду среди молодежи». В Кольцово назначили другого священника. По словам уполномоченного, он был поставлен специально, чтобы разложить приход. И действительно, поведение этого пастыря не соответствовало требованиям священного сана. Отслужив обедню, он усаживался на церковном подоконнике и принимался весело играть на гармошке. Владыка Павел (Голышев) вынужден был запретить его в служении.
В те годы особенно свирепым нравом отличались четыре уполномоченных, «прославившихся» ненавистью к Церкви на всю Россию: пермский, саратовский, ставропольский и ростовский. Они много крови попортили русским священникам.
Лишившись регистрации, отец Григорий остался без средств и без жилья. Моя старшая сестра, проживавшая тогда в поселке Лобаново, взяла родителей к себе. Пришлось ее семье потесниться. Батюшка, чтобы быть хоть чем-то полезным, ходил пасти коров в очередь с деревенскими пастухами. Так продолжалось до 1964 года, когда на Пермскую кафедру заступил епископ Леонид (Поляков). Он назначил отца Григория служить в домовой церкви при Архиерейском доме. Покои архиерея тогда находились где-то на Разгуляе. Там жила родная мать владыки, которая по немощи не могла ездить в собор, и еще несколько работников, помогавших владыке в быту.
Потом преосвященный Леонид уговорил уполномоченного назначить отца Григория в Добрянку. Горбунов сопротивлялся, мол, опять этот поп начнет мутить народ своими проповедями, но владыка заверил: «Он не будет проповедовать».
Назначая отца в Добрянку, архиерей ему наказывал:
– Ты только проповеди не говори, отец Григорий.
Папа избрал иной метод: он наставлял прихожан во время общих исповедей, и все равно получалось поучение. Иногда такая исповедь длилась часами.
Известно, что перед смертью, уже на смертном одре, П. С. Горбунов попросил пригласить к нему священника. Даже матерому атеисту стало страшно на пороге Вечности за свою бессмертную душу. Отец Григорий сказал потом: «Горбунов был из верующей семьи. Видимо, на закате жизни взыграло сердце и разбудило совесть. Человек, посвятивший свою жизнь борьбе с Богом, исповедался, причастился и умер как христианин».
Пермский священнослужитель протоиерей Иоанн Патласов, считающий себя учеником отца Григория, на вопрос, кем для вас был отец Григорий Ахидов, ответил: «Идеалом священнослужителя».
О матушке Надежде Поликарповне
Наша мама делила с отцом Григорием все тяготы гонений. Я часто думаю о том, чего ей это стоило, каких усилий. Даже родственники неохотно откликались на нашу беду, ведь папа был «враг народа». Когда его уводили в тюрьму, мама спросила:
– Чем же мне теперь жить?
Он обернулся и сказал:
– Тки сумки!
Была целая технология по изготовлению сумок из мочала. У нас даже имелся специальный станок, что-то вроде ткацкой основы. Я помогал маме в этом производстве. Мы ткали из мочала полотно, шили из него сумки, потом мама ездила в Пермь, продавала их, а на вырученные деньги покупала несколько буханок хлеба, сахар и еще какой-нибудь провиант. Пока ели эти продукты, ткали следующую партию сумок. Какое-то время смогли перебиться, но потом пришлось вступить в колхоз. После ареста отца нас выгнали из нашего дома и еще до ареста отобрали корову. Дело в том, что у председателя сельсовета пала буренка, что ж, его семье без молока жить? Пришлось конфисковать у попа. Мы тогда жили в деревне Гора.
Когда мы остались на улице, то сердобольные люди пустили нашу семью в маленькую избушку, где не было даже стекол на окнах, вместо них были прибиты половики. Правда, была печь, возле которой мы спали. Потом одна семья уехала из села, и освободился маленький домик. Хозяева пустили нас на квартиру, а впоследствии мы этот домишко выкупили. Помню, однажды к нам приехал дед по матери и привез мне ботинки. Это был выдающийся случай, больше никто из родных к нам не показывался.
Мама начала работать в колхозе, и первый год выдался необычайно урожайным. Наконец она смогла что-то заработать. Нам выдали много пшеницы, часть которой мы смогли даже продать. На вырученные деньги внесли плату за дом и купили корову, правда, очень маленькую, чуть больше козы. Эта корова «работала» больше на государство, чем на семью, ведь приходилось сдавать в колхоз 240 литров молока в год. Кроме того, всех колхозников обязали сдавать куриные яйца, и неважно, были у вас куры или нет. Жить в колхозе становилось все труднее, да и богатых урожаев больше не было. Наступил неблагоприятный период, а потом и вовсе началась война. Мы переехали в Девятый конезавод – на станцию Ферма.
Мы ничем не могли помочь отцу, наоборот, он нам изредка посылал продукты, какие водились в Приморском крае, например, однажды прислал кедровые орешки. Жилось ему, конечно, не сладко. Вместе с политическими сидели урки, для которых не существовало понятий морали. Блатные издевались над теми, кого считали слабее себя. Отец не раз сидел в карцере, потому что не мог мириться с их «законами», приходилось отстаивать свое человеческое достоинство. Ладно бы только блатные, что взять с урлы, но однажды его оклеветал охранник. В наказание легко одетого отца Григория выставили на улицу в сорокаградусный мороз. Он согревался только внутренним теплом и молитвой, держался, сколько хватило сил, а потом стал терять сознание. Лишь тогда на него накинули телогрейку. Чудом он не погиб. Папа говорил, что в лагерях сидело много духовенства, не только православные, но и католики. Верующих старались разъединить, перемешать с уголовниками, чтобы они не могли оказывать друг другу поддержку.
Смерть отца Григория
Отец Григорий умер в 1986 году. В то время я служил в станице Марьинской. Как раз начался Петров пост. Позвонила моя сестра Лена и сказала: «Папе стало совсем плохо». А я часто ездил к родителям, буквально перед постом был у них.
Православные знают, что покойники сообщаются с нами в определенных ситуациях, иногда что-то подсказывают живым. Так, мой отец сказал незадолго до смерти: «За мной мама придет». Узнав об этом от сестры, я рассудил, что скоро день памяти святой Агриппины, и, наверное, папа в этот день умрет, потому что бабушку звали Агриппиной.
Сторожиха Марьинской церкви мне сказала:
– Поезжайте, отец Леонид. Дело важное. Придут люди в субботу, я им все объясню, они сходят на литургию в другой храм.
Приезжаю в Минводы, объясняю, что у меня телеграммы нет, но мне по телефону сказали, что отец при смерти. И как раз нашлось одно место в самолете, что было удивительно, ведь в те годы летом достать билет на южный авиарейс было нереально.
Я прилетел в Пермь, доехал до села Юг, где жили мои родители. Отец был в памяти, мы тепло встретились, поговорили. Он спросил меня:
– Когда думаешь назад ехать?
– В четверг полечу, – ответил я.
– Ну, хорошо, – кивнул он.
– А сейчас я поеду в Пермь, чтобы купить билет на самолет, вернусь завтра с первым автобусом.
– Ладно, поезжай.
А назавтра как раз воскресенье было. С билетом у меня все получилось, я оставил деньги знакомым, которые обещали помочь. Приезжаю в Юг, подхожу к дому и слышу голос сестры:
– Папа, Леня приехал!
Зашел в дом, а отец уже не может разговаривать, хотя накануне вечером мы с ним спокойно говорили. Я подошел к его постели, сказал:
– Благослови.
Он поднял руку и пошевелил губами – дал благословение.
– Теперь благослови, папа, отходную читать.
Он кивнул головой. Я стал читать молитвы на исход души.
Когда я читал, он сначала реагировал, но потом перестал дышать. Это было в воскресенье 6 июля, в день мученицы Агриппины. Бабушка действительно пришла за ним.
Дочитав отходную, я пошел в храм, поднялся на колокольню. Существует традиция: если умирает мирянин, то положено трижды ударить в колокол, а если священник, то звонят двенадцать раз. И я тоже сделал двенадцать звонов, известив людей о смерти их духовного пастыря.
Весть о смерти отца быстро облетела епархию.
В селе Юг отец Григорий служил последние десять лет своей жизни. В год смерти он еще приходил на Крещенье Господне, а затем уже окончательно слег.
7 июля Православная Церковь празднует рождество Иоанна Крестителя, поэтому все священники служили на своих приходах литургию, а 8 июля папу отпевали в Пророко-Ильинском соборе села Юг, куда съехалось духовенство и прихожане со всей епархии – был полный храм.
Записано со слов архимандрита Льва Ахидова в 2006 г.
Откуда пошли Ахидовы
Мои предки жили в Кунгурском районе, в деревне Безымянной. Потом ее прозвали Ахидами. Об этом даже легенда существует. Однажды засорился общественный колодец, очистить который пригласили татарина Ахидку. Он, очевидно, хорошо выполнил работу, чем и прославился. Недаром потом всех жителей этой деревни стали звать Ахидовы. О важности колодца для деревни говорить не приходится. В период, когда на Руси начали присваивать фамилии, в Безымянке дело решилось просто: все стали Ахидовыми. Сам я в этой деревне никогда не был, только мимо проезжал, и мне показали: «Во-о-он те самые Ахиды».
Предки наши были крестьяне. Отец Григорий – первый священник в роду Ахидовых. Он родился в 1901 году. С детства любил бывать в Свято-Николаевском монастыре на Белой Горе, часто ходил туда пешком и знал многих монахов. До революции это была образцовая мужская обитель, знаменитая далеко за пределами Пермской земли. Особенно ему запомнился архимандрит Варлаам (Коноплев) как человек высокой духовной жизни. Белогорские службы были для него эталоном. Впоследствии он часто говорил, мол, «на Белой Горе было принято служить так», или «отец Варлаам в этом случае делал то-то и то-то». Отец Григорий даже у себя в трапезной старался все устроить так, как было в Белогорском монастыре, где сформировались его духовные идеалы.
С юности отец Григорий мечтал стать священником, читал соответствующую литературу, готовил себя к служению, но случилась революция, обернувшаяся глобальной национальной трагедией. Семинарию в Перми, упразднили, все монастыри закрыли, монахов выгнали на улицу, многих даже убили.
Папа окончил технические курсы при политехникуме, но работать по специальности не пришлось, потому что как раз в это время, в 1922 году, священник Леонид Зубарев (бывший преподаватель семинарии, учитель гомилетики) организовал восьмимесячные пастырско-богословские курсы. Отец записался туда и начал учиться.
Вскоре Александре Ивановне, матушке отца Леонида, понадобился помощник по хозяйству: носить воду, рубить дрова, топить печи. Она спросила у мужа:
– Не может ли кто-нибудь из учащихся оказать нам такую услугу?
– Есть один хороший парнишка, только не больно красивый – ответил отец Леонид.
– Ну, это ничего, – засмеялась матушка Александра.
Григорий был скромный, услужливый паренек и старался во всем угодить старшим, а Зубаревы в свою очередь опекали его. Отец Леонид был выпускником Санкт-Петербургской Духовной академии, кандидатом богословия, человеком образованным и культурным. От него отец Григорий многому научился, переняв манеру поведения, а также навыки церковной жизни.
Рукоположили папу в 1922 году. Он женился, в семье родилось четверо детей: две дочери и два сына.
Кольцовская мученица
Кольцовская церковь – дважды мученица.
Первый раз ее закрыли перед Великой Отечественной войной, разместив внутри здания мастерские. Туда даже трактора заезжали. Но в 1944 году храм снова открыли. Тогда многих священнослужителей выпустили из тюрем и по всей стране начали открывать церкви.
В августе 1945 года отец Григорий освободился из лагеря, и его назначили служить в Кольцово, где от некогда красивого храма остались одни руины. Помню, что колокольни к тому времени уже не было, только купол над храмом сохранился. И решетчатой ограды не было, ею обнесли колхозное управление. Потом, когда в церкви начались службы, люди сами вернули ограду церкви.
В общем, первым делом мы принялись восстанавливать колокольню – завезли кирпич, цемент, железо, и вскоре она была отстроена заново.
Второй раз Никольский храм закрыли в начале 60-х, теперь уже в связи с устранением из Кольцова моего отца.
Возвращение
Я родился в 1930 году, а отца арестовали в 1935-м. Он тогда служил тогда в деревне Гамы. Мне было всего пять лет.
Когда мы снова встретились через десять лет, я уже учился в ремесленном училище на слесаря-сборщика. Тогда же я впервые приехал в Кольцово.
Шел 1945 год, только что война закончилась, да еще отец вернулся – наша семья наконец воспрянула.
Конечно, без отца мы натерпелись. Мама из сил выбивалась, чтобы прокормить нас, детей. В военные годы в колхозе жилось трудно, мы голодали. Папу арестовали, и семья оказалась совершенно без средств. В колхозе выдавали на неделю несколько килограммов муки, и только этим мы как-то перебивались. Не было никакой надежды на улучшение, никакого просвета. Потом маме каким-то образом удалось достать нужную справку, чтобы выйти из колхоза, после чего ее взяли уборщицей в контору Девятого конезавода. Там нам выделили маленькую каморку, в которой ютилась вся семья. К тому времени я начал учиться в ремесленном училище и каждый день ездил на поезде в Пермь.
Именно в это время и освободился мой отец.
Было это в августе 1945 года. Я получил в училище отпуск и находился дома. Мне выдали паек: несколько буханок хлеба, консервы, немного крупы – все это я привез домой, отдал маме. У нас была общая кухня с директором магазина и наездницей, тренировавшей лошадей конезавода. Жили мы, в общем-то, дружно. В один из вечеров я рубил дрова для печки, на которой мы варили еду. Слышу, прошел вечерний поезд, который у нас звали «пятьсот-веселый», так как там были смешанные вагоны: и пассажирские, и товарные. Потом вижу, со стороны станции идет высокий человек – с бородой, в длинном плаще, с сумкой и чемоданом. Я стал пристальней вглядываться в него, а человек идет в мою сторону и так же точно смотрит на меня. Затем он подошел ближе и произнес:
– Леня!
Я ответил:
– Папа!
Так мы встретились.
В нашем доме была фотография, где папа снят вместе с мамой, по ней я и узнал своего отца. Интуиция, конечно, тоже помогла, как говорят, «зов крови». Вообще-то мы его не ждали. После освобождения папа жил два месяца в Ташкенте, добиваясь разрешения на въезд в Пермскую область, которая считалась зоной стратегического значения. А у него ведь статья 58-10 – «враг народа». Тогда все священнослужители по 58-й проходили. Отцу Григорию дали шесть лет лагерей, но из-за войны продлили срок, поэтому отсидел десять. Правда, после шестилетнего срока ему смягчили меру пресечения свободы: он стал считаться вольнонаемным, но все равно никуда не мог уехать из ссылки. Хоть и не было конвоя, но люди оставались под наблюдением соответствующих органов.
Свой срок отец отбывал на Дальнем Востоке, в Приморском крае, в тяжелейших условиях. Он рассказывал, что на Сахалине совсем не было овощей, и весь барак свалила цинга. Заключенные лежали и спрашивали:
– Ну как мы – выживем?
Фельдшер отвечал:
– Весной начнется навигация, придет пароход, завезут овощи, авось, подымитесь. Хотя будет чудо, если вон тот доходяга выживет.
Это фельдшер на моего отца показывал. Чудо произошло, потому что папа выжил.
После лагерного заключения, его отправили в Среднюю Азию. Перед окончанием ссылки он жил в пригороде Ташкента. Отец Григорий пришел в епархиальное управление к митрополиту Гурию (Егорову), который проявил к нему участие. Владыка не мог зачислить отца в штат епархии, но дал ему кое-что из облачения и посоветовал служить требы (панихиды, крещения, венчания), если будут поступать такие заказы от прихожан.
Вернувшись на родину, папа встретился в Перми со своим учителем, протоиереем Леонидом Зубаревым, который был в то время членом епархиального совета, настоятелем Всесвятской церкви на новом кладбище. Отец Леонид тоже только недавно освободился из лагеря. Он представил отца Григория Пермскому архиерею Александру (Толстопятову), которому также пришлось немало помыкаться в советских тюрьмах и лагерях. Владыка Александр назначил отца настоятелем Никольского храма в селе Кольцово.
Наша квартира в Кольцове находилась неподалеку от церкви. Это было небольшое помещение подвального типа, ведь с жильем тогда было очень трудно. Думаю, этот дом еще сохранился. Нам это жилище понравилось, потому что внутри топилась печка, и было тепло, а где тепло, там и уютно. Наверху жили наши хозяева. Староста кольцовской церкви был очень благочестивый и порядочный человек, его звали Григорий Гаврилович Кольцов. У него было два дома: в одном жила его семья, а второй занимала какая-то учительница. Впоследствии староста попросил учительницу переселиться в другое место, а нас поселил в освободившемся доме.
До отца Григория в этом селе служил старенький священник отец Федор, который уже нуждался в уходе, поэтому он попросился перевести его на другой приход, поближе к своим детям.
Храм нуждался в капитальном ремонте, в стенах были даже сквозные трещины. Тем не менее сохранился каменный пол и даже остатки росписи на стенах. Из церковной утвари почти ничего не было. Иконостас перевезли из церкви Рождества Пресвятой Богородицы, построенной в лесу над пещеркой явления образа святителя Николая.
Несколько слов о Богородице-Рождественском храме. Он был деревянный и возведен рядом с ближним Никольским источником. Сейчас на этом месте нет никаких признаков пещеры, да и фундамент церкви срыли, все заросло травой, но раньше там была горка, склон которой укрепили камнями, и по нему были проложены ступеньки к храму. Как там было красиво! Птицы пели, солнышко освещало купола, и они просвечивали между деревьями. Как в сказке! Я любил туда уходить в летнее время, поднимался на колокольню, любовался природой или читал молитвы. В этой церкви была замечательная акустика. И народ любил кольцовские храмы, богомольцы приезжали отовсюду, на воскресных службах яблоку негде было упасть.
В Кольцове нам сразу же понравилось, и мы восприняли это назначение как милость Божию. Отец много выстрадал в лагерях, но главное, вернулся живым, за что он был благодарен Богу – именно за возможность вновь служить Ему.
Папа целиком отдавал себя служению и был в эти годы занят от зари до зари. Думаю, он был счастлив тогда. Как мы радовались, когда смогли купить кирпичи, потом железо для кровли. Помню, как мы его на себе таскали. Пригласили кровельщика, чтобы настелить крышу в храме Рождества Богородицы. Мы сами олифили, красили, с любовью восстанавливали дорогую сердцу святыню.
Рождество-Богородицкая церковь была небольшая, но вместительная, правда, служили в ней редко: на престол – в Рождество Божией Матери и 24 июля – на праздник явления Николая Пещерного. Служили там только ранние обедни, а поздние уже в Никольской церкви. Пещера, в которой был обретен в свое время образ святителя Николая, находилась на склоне горы, из нее можно было подняться в храм по винтовой лестнице. Еще один вход в храм имелся на западной стороне.
Приходская жизнь
В Кольцове тогда был колхоз, и село не пустовало, наоборот, из Перми и ближайших селений постоянно приезжали люди, чтобы поклониться иконе Николая Угодника. Уже в те годы образ был тёмным, но все-таки лик Святителя еще можно было различить. Часто заходил разговор о реставрации, чтобы снять темный слой олифы, восстановить утраты на левкасе, прорисовать контур, но в епархии не было подходящих специалистов. Был один художник Павел Огородников, который записывал иконы поверх старого образа, но это уже не реставрация, а переписывание. Кольцовскую икону боялись испортить, все-таки это была местночтимая святыня, и к ней было очень благоговейное отношение. Она утратилась и потемнела из-за того, что ее часто приносили в пещерный храм и оставляли там на праздники. Из-за сырости краски тускнели, словно угасали.
В старое время с Кольцовским образом ходили в крестные ходы, носили его по деревням и селам. В самой Никольской церкви икона находилась на том же месте, где и сегодня, – по правую сторону иконостаса, но на возвышении. Отец Григорий говорил, что святой Николай – архиерей и должен стоять на кафедре. Все молебны после литургии служили перед этой иконой.
На праздник Пещерного образа в Кольцово ежегодно стекалось много народу. Когда приходил поезд на Мулянку, то со станции к церкви тянулась длинная вереница прихожан. Ночевали у местных крестьян или просто в храме. Службы велись уставные, длинные, вычитывались каноны и кафизмы. Отец Григорий говорил поучения на евангельские темы или из житийной летописи святых угодников. Его слова производили на людей сильное впечатление, потому что батюшка говорил живым языком, не по-книжному. Он сам перенес много скорбей, поэтому обращался к людям из глубины своего исстрадавшегося сердца, пытаясь воспламенить в них ревность к Христовой вере и Церкви. Часто к нему шли с житейскими просьбами: батюшка, помоги, у нас корова пала, а семья большая… Нередко отец Григорий отдавал людям последние деньги, а сам занимал в церковной кассе. Как-то мы умели обходиться малым и жили, конечно, очень бедно.
В меру сил я помогал отцу в алтаре, но я не жил в Кольцове постоянно, тем более что в 1948 году поступил в Московскую духовную семинарию. В селе жила монахиня Васса, бывшая насельница Бахаревского монастыря, чаще всего она выполняла обязанности алтарницы. Помню, с какой любовью она убиралась в алтаре. У нее всегда был идеальный порядок – все начищено, поглажено, вымыто.
После того как в 1961 году отца Григория отстранили от служения в церкви, власти стали препятствовать людям посещать Никольский источник. Его пытались осквернить, вывалив сверху машину навоза, затем привозили на самосвале бетон, чтобы замуровать родник. Потом сказали, что для села хватит и одной церкви, поэтому Богородице-Рождественский храм сломали, а бревна люди растащили на свои нужды.
На третьем курсе семинарии меня призвали в армию. Служил я в Твери три с половиной года, по окончании службы вернулся к учебе. В 1955 году я приехал в Пермскую епархию. Отец был уже нездоров, у него были грыжи и другие болезни, служить было некому, пришлось мне остаться дома. Здесь меня рукоположили, и здесь я женился.
В те годы почему-то именно в Кольцове было принято рукополагать священников. Сюда ради этого приезжал правящий архиерей.
Летом службы запрещались под предлогом, «чтобы не отвлекать колхозников от полевых работ». И только на двунадесятые и великие праздники можно было служить, например, на Петра и Павла. Всенощную начинали в девять вечера, потом она плавно перетекала в литургию, а к шести утра церковь должна быть закрыта, иначе уполномоченный поднимал скандал.
Фактически в Кольцове я отслужил всего только раз – сразу после рукоположения. Затем меня направили в Пермь, во Всесвятскую кладбищенскую церковь, и вскоре перевели в Соликамск.
«Знатный» уполномоченный
Петр Спиридонович Горбунов запомнился больше других уполномоченных, потому что изощреннее других искал компромат на служителей Церкви. Часто он рядился в мужицкую одежду и старался затеряться где-нибудь в толпе, чтобы подслушать разговоры людей, выведать какие-нибудь факты о жизни клира. Наденет, бывало, плащ, резиновые сапоги, в руках корзина – натуральный грибник. Разговор заводил издалека: «Кто вы, люди добрые? Куда идете? А, в церковь, ну и как там батюшка? И что он говорит?..» Все в таком духе выведывал. По доносу Горбунова, отца Григория лишили регистрации на шесть лет. Сохранился протокол допроса, на котором Горбунов сказал отцу, что, дескать, вы больше не будете служить, потому что назвали меня «слугой антихриста».
– Я вас так не называл, – ответил отец Григорий.
– Но вы сказали, что все не принимающие Святое Причастие – слуги антихриста.
– Так это Христос сказал.
Еще отца обвинили в том, что в храм ходит много молодежи и якобы он занимается «религиозной пропагандой». Действительно, отец Григорий в своих проповедях призывал людей к покаянию, объяснял им основы христианской жизни. Люди специально приезжали в Кольцово, чтобы послушать его проповеди. Конечно, это не нравилось представителям советской власти. Зато прихожане, слушая его, умилялись и воспламенялись любовью к Богу, а также утешались надеждой на спасение. Потом они глубоко и со слезами исповедовались ему.
Горбунов доложил в Москву, в Совет по делам Православной Церкви при Совете министров, что лишил священнослужителя Ахидова регистрации на право служения «за церковную пропаганду среди молодежи». В Кольцово назначили другого священника. По словам уполномоченного, он был поставлен специально, чтобы разложить приход. И действительно, поведение этого пастыря не соответствовало требованиям священного сана. Отслужив обедню, он усаживался на церковном подоконнике и принимался весело играть на гармошке. Владыка Павел (Голышев) вынужден был запретить его в служении.
В те годы особенно свирепым нравом отличались четыре уполномоченных, «прославившихся» ненавистью к Церкви на всю Россию: пермский, саратовский, ставропольский и ростовский. Они много крови попортили русским священникам.
Лишившись регистрации, отец Григорий остался без средств и без жилья. Моя старшая сестра, проживавшая тогда в поселке Лобаново, взяла родителей к себе. Пришлось ее семье потесниться. Батюшка, чтобы быть хоть чем-то полезным, ходил пасти коров в очередь с деревенскими пастухами. Так продолжалось до 1964 года, когда на Пермскую кафедру заступил епископ Леонид (Поляков). Он назначил отца Григория служить в домовой церкви при Архиерейском доме. Покои архиерея тогда находились где-то на Разгуляе. Там жила родная мать владыки, которая по немощи не могла ездить в собор, и еще несколько работников, помогавших владыке в быту.
Потом преосвященный Леонид уговорил уполномоченного назначить отца Григория в Добрянку. Горбунов сопротивлялся, мол, опять этот поп начнет мутить народ своими проповедями, но владыка заверил: «Он не будет проповедовать».
Назначая отца в Добрянку, архиерей ему наказывал:
– Ты только проповеди не говори, отец Григорий.
Папа избрал иной метод: он наставлял прихожан во время общих исповедей, и все равно получалось поучение. Иногда такая исповедь длилась часами.
Известно, что перед смертью, уже на смертном одре, П. С. Горбунов попросил пригласить к нему священника. Даже матерому атеисту стало страшно на пороге Вечности за свою бессмертную душу. Отец Григорий сказал потом: «Горбунов был из верующей семьи. Видимо, на закате жизни взыграло сердце и разбудило совесть. Человек, посвятивший свою жизнь борьбе с Богом, исповедался, причастился и умер как христианин».
Пермский священнослужитель протоиерей Иоанн Патласов, считающий себя учеником отца Григория, на вопрос, кем для вас был отец Григорий Ахидов, ответил: «Идеалом священнослужителя».
О матушке Надежде Поликарповне
Наша мама делила с отцом Григорием все тяготы гонений. Я часто думаю о том, чего ей это стоило, каких усилий. Даже родственники неохотно откликались на нашу беду, ведь папа был «враг народа». Когда его уводили в тюрьму, мама спросила:
– Чем же мне теперь жить?
Он обернулся и сказал:
– Тки сумки!
Была целая технология по изготовлению сумок из мочала. У нас даже имелся специальный станок, что-то вроде ткацкой основы. Я помогал маме в этом производстве. Мы ткали из мочала полотно, шили из него сумки, потом мама ездила в Пермь, продавала их, а на вырученные деньги покупала несколько буханок хлеба, сахар и еще какой-нибудь провиант. Пока ели эти продукты, ткали следующую партию сумок. Какое-то время смогли перебиться, но потом пришлось вступить в колхоз. После ареста отца нас выгнали из нашего дома и еще до ареста отобрали корову. Дело в том, что у председателя сельсовета пала буренка, что ж, его семье без молока жить? Пришлось конфисковать у попа. Мы тогда жили в деревне Гора.
Когда мы остались на улице, то сердобольные люди пустили нашу семью в маленькую избушку, где не было даже стекол на окнах, вместо них были прибиты половики. Правда, была печь, возле которой мы спали. Потом одна семья уехала из села, и освободился маленький домик. Хозяева пустили нас на квартиру, а впоследствии мы этот домишко выкупили. Помню, однажды к нам приехал дед по матери и привез мне ботинки. Это был выдающийся случай, больше никто из родных к нам не показывался.
Мама начала работать в колхозе, и первый год выдался необычайно урожайным. Наконец она смогла что-то заработать. Нам выдали много пшеницы, часть которой мы смогли даже продать. На вырученные деньги внесли плату за дом и купили корову, правда, очень маленькую, чуть больше козы. Эта корова «работала» больше на государство, чем на семью, ведь приходилось сдавать в колхоз 240 литров молока в год. Кроме того, всех колхозников обязали сдавать куриные яйца, и неважно, были у вас куры или нет. Жить в колхозе становилось все труднее, да и богатых урожаев больше не было. Наступил неблагоприятный период, а потом и вовсе началась война. Мы переехали в Девятый конезавод – на станцию Ферма.
Мы ничем не могли помочь отцу, наоборот, он нам изредка посылал продукты, какие водились в Приморском крае, например, однажды прислал кедровые орешки. Жилось ему, конечно, не сладко. Вместе с политическими сидели урки, для которых не существовало понятий морали. Блатные издевались над теми, кого считали слабее себя. Отец не раз сидел в карцере, потому что не мог мириться с их «законами», приходилось отстаивать свое человеческое достоинство. Ладно бы только блатные, что взять с урлы, но однажды его оклеветал охранник. В наказание легко одетого отца Григория выставили на улицу в сорокаградусный мороз. Он согревался только внутренним теплом и молитвой, держался, сколько хватило сил, а потом стал терять сознание. Лишь тогда на него накинули телогрейку. Чудом он не погиб. Папа говорил, что в лагерях сидело много духовенства, не только православные, но и католики. Верующих старались разъединить, перемешать с уголовниками, чтобы они не могли оказывать друг другу поддержку.
Смерть отца Григория
Отец Григорий умер в 1986 году. В то время я служил в станице Марьинской. Как раз начался Петров пост. Позвонила моя сестра Лена и сказала: «Папе стало совсем плохо». А я часто ездил к родителям, буквально перед постом был у них.
Православные знают, что покойники сообщаются с нами в определенных ситуациях, иногда что-то подсказывают живым. Так, мой отец сказал незадолго до смерти: «За мной мама придет». Узнав об этом от сестры, я рассудил, что скоро день памяти святой Агриппины, и, наверное, папа в этот день умрет, потому что бабушку звали Агриппиной.
Сторожиха Марьинской церкви мне сказала:
– Поезжайте, отец Леонид. Дело важное. Придут люди в субботу, я им все объясню, они сходят на литургию в другой храм.
Приезжаю в Минводы, объясняю, что у меня телеграммы нет, но мне по телефону сказали, что отец при смерти. И как раз нашлось одно место в самолете, что было удивительно, ведь в те годы летом достать билет на южный авиарейс было нереально.
Я прилетел в Пермь, доехал до села Юг, где жили мои родители. Отец был в памяти, мы тепло встретились, поговорили. Он спросил меня:
– Когда думаешь назад ехать?
– В четверг полечу, – ответил я.
– Ну, хорошо, – кивнул он.
– А сейчас я поеду в Пермь, чтобы купить билет на самолет, вернусь завтра с первым автобусом.
– Ладно, поезжай.
А назавтра как раз воскресенье было. С билетом у меня все получилось, я оставил деньги знакомым, которые обещали помочь. Приезжаю в Юг, подхожу к дому и слышу голос сестры:
– Папа, Леня приехал!
Зашел в дом, а отец уже не может разговаривать, хотя накануне вечером мы с ним спокойно говорили. Я подошел к его постели, сказал:
– Благослови.
Он поднял руку и пошевелил губами – дал благословение.
– Теперь благослови, папа, отходную читать.
Он кивнул головой. Я стал читать молитвы на исход души.
Когда я читал, он сначала реагировал, но потом перестал дышать. Это было в воскресенье 6 июля, в день мученицы Агриппины. Бабушка действительно пришла за ним.
Дочитав отходную, я пошел в храм, поднялся на колокольню. Существует традиция: если умирает мирянин, то положено трижды ударить в колокол, а если священник, то звонят двенадцать раз. И я тоже сделал двенадцать звонов, известив людей о смерти их духовного пастыря.
Весть о смерти отца быстро облетела епархию.
В селе Юг отец Григорий служил последние десять лет своей жизни. В год смерти он еще приходил на Крещенье Господне, а затем уже окончательно слег.
7 июля Православная Церковь празднует рождество Иоанна Крестителя, поэтому все священники служили на своих приходах литургию, а 8 июля папу отпевали в Пророко-Ильинском соборе села Юг, куда съехалось духовенство и прихожане со всей епархии – был полный храм.
Записано со слов архимандрита Льва Ахидова в 2006 г.