30 ноября исполняется 4 года со дня кончины схимонахини Анны (Нарыгиной)

30 ноября исполняется 4 года со дня кончины схимонахини Анны (Нарыгиной) (25.06.1922-30.11.2021).

Более четверти века схимонахиня Анна трудилась в Пермском Успенском монастыре, неся послушание духовного окормления как сестер обители, так и многочисленных прихожан.

Сотни людей, находясь порой на краю гибели, получили помощь после общения с матушкой Анной. Никто не уходил от нее неутешенным.

Мудрость, кротость, любящее сердце, а порой и строгость старицы помогали потерявшим опору в жизни людям обрести надежду, веру и радость бытия.

Царство Небесное и вечная память дорогой матушке Анне!

«Снимите с меня галстук»

Мать Анна рассказывала свою жизнь почти без наводящих вопросов. С высоты ее «полета» это, наверное, нетрудно – все былое как на ладони

– Родом я из Орды, это за Кунгуром, не очень далеко от Перми. Родилась в 1922 году. Родители были крестьяне – очень верующие люди. Семья у нас была большая, за стол садилось, бывало, до пятнадцати человек. Жили в избушечке на три окошечка: одно в огород и два на дорогу. Спали обычно на полу. Нас, детей, было у мамы с папой ровно десять, правда, трое умерли от тифа в подростковом возрасте, но семеро остались. Теперь уж никого нет в живых, одна я еще здесь, на земле, по милости Божией. Старшей была сестра Пелагея, да братьев пятеро: Иван, Василий, Александр, Григорий, Алексей. У нас в Орде была Пророко-Илинская церковь, где папочка служил старостой. Это называлось работать «в строку», то есть больше он нигде не работал. Должность старосты была выборной, и папу постоянно выбирали, так как он пользовался большим авторитетом у односельчан. По правилам тех лет, мужики нашего села, когда было нужно, собирались и помогали ему вспахать и засеять поле.

Жили тесно, но дружно. Родители воспитывали нас без жестокости, ни одного грубого слова от них мы сроду не слыхали, никто нас ни разу не ударил. До сих пор удивляюсь, когда слышу, что где-то бьют детей и кричат на них. Мне это странно, так как у нас в этом смысле была полнейшая тишина. И мы, дети, никогда не оскорбляли друг друга, даже когда баловались. Не привилась к нам грубость – не от кого было перенять. Я родилась предпоследней, девятой, после меня был еще брат Алеша.

Учились мы там же, в Орде. К тому времени, когда я пошла в школу, церковь закрыли, зато появились пионеры. Именно мое поколение начали организовывать в первые пионерские отряды. Школьная пионервожатая старалась уговорить каждого вступить в эту организацию, вот и меня постоянно донимала: «Аня, записывайся в пионеры!» Вожатая в то время была большим человеком, ведь за ней – комсомол, за комсомолом – партия. Но мне папа и мама сказали строго: «Никаких пионеров! Ни в коем разе!»

Маму пионервожатая и не пыталась уговаривать, знала, что семья религиозная, родителей не переубедить. Но от меня не отстала, и в конце концов я согласилась записаться в пионеры. Мне просто понравился шелковый красный галстук, ведь у меня одной в классе его не было – ой, как обидно стало! В общем, повязали мне новенький блестящий галстучек, я прибежала домой и сразу к маме:

– Посмотри, какой мне дали галстук!

Тут мама сердито притянула меня к себе и, показав на галстук, сказала:

– Чтоб я этого никогда не видела! Сама не снимешь – сдеру. Пока отца дома нет, беги в школу и отдай эту тряпицу тем, у кого взяла.

Школа была близко, я кубарем туда. Прибежала, реву:

– Снимите с меня галстук! Мне его не надо, и мама сердится…

Вожатая стала уговаривать, мол, родители никуда не денутся, смирятся, но я ни в какую:

– Не надо мне галстука, мама ругается и тятю боюсь.

На мой рев вышла учительница, спросила:

– Чего ревешь, Нюшка?

– Из-за галстука-а-а... Мама не разрешает его надевать.

– А сама-то ты хочешь быть пионеркой?

– Нет, не хочу!

Учительница повернулась к вожатой и велела снять с меня галстук. А та не сняла даже, а сдернула его со злостью. Но мне хоть бы хны, я сразу повеселела и бегом к маме.

– Пионервожатая сама с меня галстук сняла, – кричу ей с порога.

– Вот и слава Богу, – ответила она, – и больше никогда не вступай ни в какие пионеры, ни в какой комсомол.

Так я была всю жизнь беспартийной.

«Война разве женское дело!»

Благополучно проучившись десять лет, я получила аттестат. И сразу началась война – вот уж не повезло. В 41-м меня мобилизовали. Первый раз еще в Курашиме, когда я гостила у старшей сестры, которая была еще и моей крестной, поэтому я звала ее «кока», по деревенской традиции. Меня вызвали в военкомат и, даже не дав зайти домой, чтобы попрощаться, отправили на сборный пункт в Кунгур. Вот только документов у меня при себе не было, поэтому из Кунгурского военкомата позвонили в Ординский, к которому я была приписана, и попросили срочно их прислать. В Орде возмутились: «Как так! вы не имеете права наших граждан мобилизовывать! Отправляйте ее сюда, мы тут сами мобилизуем!» И меня отправили домой.

Второй раз мобилизовали через год – в 1942-м. Сначала привезли в Москву, а оттуда направили в Мурманск. Я попала в авиацию, на штурмовики ИЛ-2. Сначала, конечно, нас учили на двухмесячных курсах. Так я стала стрелком вооружения. В мои обязанности входило заряжать бомбы для самолетов, вворачивать в них зарядные механизмы, а также за-правлять пушки и пулеметы. Вооружить ИЛ-2 – это, во-первых, зарядить две пушки, которые находятся на крыльях самолета. Очень тяжело было всаживать их в специальные гнезда. Во-вторых, надо еще зарядить пулеметы – в каждой ленте по триста пуль. Всего было: восемь пулеметов – по четыре с каждого боку, и две пушки – тоже с обеих сторон, да еще нужно было подвесить четыре пятидесятикилограммовые бомбы. Тяжеленные! Их еще надо было как-то поднять. Никаких приспособлений не было, сами справлялись.

Но прежде чем бомбы подвешивать, в них надо было заряды ввернуть. Не дай Бог задуматься в этот момент и сделать неверное движение – только тебя и видели. И самолет взорвешь, и тех, кто рядом. Бывали случаи… На нас была огромная ответственность, требовалась квалификация. Да, тонкая была работа. Бывали бомбы и по двести килограммов, их только две подвешивали, но тут уж мужчины нам помогали.

В первые годы войны на «илах» только кабина пилота была из брони, а место стрелка, который сидел сзади летчика, через стенку, было совершенно открыто для огня противника. Просто живая мишень. Редко по возвращении самолета стрелок оставался жив, всех убивали. Представляете, в воздухе немецкие «мессеры» палят по самолету, и, конечно, сразу же «прошивают» стрелка. Первые самолеты были в этом смысле очень уязвимы, и только в конце войны стали выпускать новые «илы», где и кабина стрелка тоже была из пуленепробиваемой брони. Стрелков, конечно, жалели и давали им негласную установку, чтобы во время атаки они падали на дно кабины и старались хоть как-то укрыться от огня. Иные ухитрялись спастись, но вообще столько людей погибло.

К бою самолет готовили механики и мы – стрелки. В звене было три самолета, и если убивали стрелка-мужчину, то нас, девушек, сажали вместо них. Так что и летать приходилось, и в бою была, но Бог миловал, меня даже не ранило. Я ж из верующей семьи, крест с собой на войну взяла, который меня хранил.

– Неужели не боялись?

– Как сказать. Конечно, страшно, но только пока ты на земле, а в бою уже не до того. Надо было успеть опередить противника. Начиналась атака и та-та-та-та-та – жмешь на гашетку, только бы сбить фашиста. Очень уж хотелось сбить.

Видеть подбитый самолет противника – большая радость. Как только его подстрелишь, он сразу заваливается на бок и потом его начинает крутить, хвост задирается и самолет врезается в землю – ба-бах! Взрыв!

Перед бомбардировщиками обычно летели легкие самолеты, у них бомб не было, только пулеметы. Они пролетят, и следом за ними тяжелые «илы» гудят. Легкая авиация как бы расчищала им путь. Однажды был случай, наши самолеты окружили вражеский истребитель. У немца был выбор: либо падать и разбиться, либо сдаться в плен. Он решил сдаться. Посадил свою машину, а мы, все, кто был на аэродроме, бежим к нему со всех ног. Ура! Фашиста поймали, летчика! И немец оказался шикарный: лощеный, прекрасно одет – весь в коже. Моя подружка, украинка Люба, бросилась на него с кулаками: «Попался, гад!» Он презрительно отвернулся. Повели его к командиру.

В штабе народу набилось, каждому интересно взглянуть на пленного. Нас туда сначала не впускали, но мы все ж проникли. Стали немца допрашивать и тут он, глядя на нас с Любой, заявил, что для русской армии позор, если берут в авиацию женщин, да еще на «илы». А для них наш ИЛ-2 был самой большой грозой, немцы называли его «черная смерть». Никаких самолетов так не боялись. ИЛ-2 был отлично вооруженной машиной, и его нелегко было сбить. Над немецкими окопами наши истребители проносились бреющими полетами и наводили на фрицев ужас. Как только они слышали приближение советских истребителей, тут же начиналась паника, бежали, кто куда, а в это время их атаковала наша пехота и уничтожала.

Как нужен был немцам этот Мурманск! Мечтали фрицы его занять. Тогда бы они уморили Россию голодом. Наш северный порт был спасением для всей страны, ведь продовольственные запасы были съедены, хлеб растить некому, да и негде. Земля Украины и центральной России после оккупации была выжжена. Через Мурманск к нам поступали из-за границы продукты на протяжении всей войны. Второй фронт союзники открыли только в конце войны, когда уже ясно было, что мы победим, но продуктовые баржи шли с Запада регулярно.

Большой радостью для нас были письма из дома. Почта в войну работала отлично, никаких проволочек. Мои родители о нас молились, ведь кроме меня на войне были пятеро их сыновей, моих братьев. Один погиб, двое были ранены. А на одном брате – ни царапины, дошел до Берлина. Помню, как мама, провожая меня на войну, плакала. Мы стояли на перроне, и она причитала: «Анна ты моя Анна! Сыновей я отдала на войну, так это правильно, они рождаются для защиты Родины, но вас, девочек, так жалко! Война разве женское дело?! Целый состав молодых девчонок увозят…»

Слава Богу за все! Я осталась жива, меня не убили в этой войне.

После войны я вернулась домой – в Орду. А там... Народу нет, работать некому, но ведь надо поднимать страну. Меня вызвали в райком партии. Так и так, говорят, будешь работать в комсомольской организации, заведовать учетом комсомольцев.

– Я же не комсомолка, – говорю.

– Не важно, – отвечают, – мы вас берем.

– Вы меня не поняли, я не собираюсь вступать в комсомол. У вас будут сложности.

– Не твое дело!

Ладно, не мое. Начала работать. Надо сказать, что моего отца в Орде очень уважали, это и на нас, его детях, отразилось. Молодежь стала заметно активней вступать в ряды ВЛКСМ, дескать, вот и дочь Ивана Александровича Паутова тоже там. Начальству важно было использовать меня для привлечения ребят в свои ряды. Но я не долго проработала на этой должности, может, год, не больше.

Вскоре познакомилась с будущим мужем Федором Павловичем Нарыгиным. Тоже фронтовик был, войну прошел. Но он был членом партии. Это мне не нравилось, и, когда он посватался, я сказала: «Выйду за тебя, если ты выйдешь из КПСС. И еще: мы обязательно в церкви повенчаемся». Он легко согласился с моим «ультиматумом». Да и о чем жалеть? Нам и без партии хорошо жилось. Дочь родилась, назвали Алевтиной. Муж работал заведующим Ординским почтамтом. По тем временам хорошая должность и очень ответственная. Сейчас везде электроника, а тогда связь была еще конной, до Кунгура почту возили на лошадях – в любую погоду.

Я работала в детском саду, сначала воспитателем, потом директором. Была даже председателем поселкового совета. Хоть и беспартийная, но вот – выбрали. Сначала меня избрали депутатом, я и подумать не могла, что еще председателем изберут. Детсад я любила и работала с огромной отдачей. Это был первый детский сад в Орде – целое событие. Я наладила связь с родителями, и с детьми был полный контакт. Люди охотно несли к нам своих деток – доверяли. Женщины приходили, делились со мной своими проблемами, я им, чем могла, помогала. Бывало, пока иду по улице, сколько раз остановят: всем надо о чем-то посоветоваться. Так и работала, пока не выбрали депутатом. Раньше на три года избирали. А уж из депутатов меня выдвинули председателем сельсовета. До меня эту должность занимал простой деревенский мужик, который довольно грубо обращался с людьми, но главное – работал спустя рукава. На него поступало много жалоб. Когда начали обсуждать кандидатуру на этот пост, все закричали: «Дайте нам Анну Ивановну!»

Зато родителей, водивших в наш детсад своих детишек, такой поворот дела не устроил, и они написали письмо в Облисполком с просьбой вернуть меня в детский сад. И сама я не хотела уходить от детей. Однако никто не стал никого возвращать, так что я проработала председателем поселкового совета почти до самой пенсии.

Конечно, меня стали вызывать в райком партии – агитировали вступить в КПСС. После каждого совещания одна и та же тягомотина начиналась, мол, мы вас хотим видеть председателем Райисполкома, но для этого надо стать коммунисткой, на вас уже и характеристика написана. Но я ни в какую, помнила родительский наказ. Интересно, что меня никогда не спрашивали о причинах отказа, понимали, в чем дело. В сельской местности всё друг о друге знают. Раз я верующая, то какая может быть КПСС! Некоторым партийцам я и сама говорила: «Ты ж знаешь, я в Бога верю, в храм хожу, ну и зачем уговариваешь?» Правда, в Орде в ту пору церкви уже не было, приходилось ходить за шесть километров в соседнюю деревню.

Из сельсовета я снова вернулась в детсад. И тут потекли на меня жалобы от некоторых чиновников. Возмущались, как это должность директора доверили беспартийной, ведь она работает не только с детьми, но и с воспитателями, так чему она их научит – в церковь ходить?! Меня снова стали вызывать в райком партии. В конце концов, это надоело моему мужу. Он сказал «хватит» и предложил переехать в Пермь. К нам как раз из Перми родственники приехали, начали звать с собой, обещали помочь подыскать подходящее жилье в городе. Мы подумали-подумали, да и продали свое хозяйство, а в Перми купили себе дом. Это было в 1974 году.

С тех пор живу в Перми, здесь и мужа похоронила. Он во время войны был ранен, что, конечно, сказалось на его здоровье. Он часто болел и ушел довольно рано.

В Перми я поначалу не хотела работать, думала, пенсия есть – проживем. Но как-то прознали, что я работник детского сада с большим стажем, позвонили в Облоно, навели обо мне справки. Опять меня призвали: выручай, Анна Ивановна! Не хватало специалистов, тем более что ординские меня характеризовали хорошо, мол, ее хоть воспитателем, хоть директором можно ставить. Детский сад был недалеко от дома, и я согласилась на должность воспитателя.

Прихожу в садик, а там настоящий кавардак. Дети делали, что хотели: кто на дерево залез, кто на забор, кто кучу малу затеял, кричат, друг друга тискают, а тут еще новый человек пришел, как же им себя не показать. Тогда я стала тихонечко их к себе подзывать. Услышали, сбежались, обступили меня. Я спрашиваю, кто с кем дружит, кто в какие игры любит играть. Загалдели. Кто-то крикнул:

– Играем по-всякому, только Семку не берем, он не умеет.

– Но вы же, – говорю, – можете стать его учителями. Давайте научим Сему, если он чего-то не умеет. Кто хочет Семе помогать?

Все захотели. Понимаете, чтобы привлечь детей, надо стать такими же как они, но не притворяться, а проникать в их мир. Ребенку легче помочь, если понимаешь его образ мыслей. Был случай, когда один мальчик не соглашался ходить в детский сад, просто ни в какую. Костей его звали. У родителей головная боль: куда его деть. Мать нервничала, ведь ей хоть с работы уходи. А тут им сказали, что пришла новая воспитательница, да еще в возрасте, они вовсе приуныли. Но все же привели своего Костика. Вижу, входит мальчик, грудь колесом, такой везде должен быть хозяином. Я ему немного подыграла, и мы с ним отлично поладили. Он ко мне так привязался, что сам утром мать торопил: «Мама, скорей собирайся, опоздаем в садик!» Столько лет прошло, он уже сам отец, но меня помнит, всегда очень приветливо здоровается при встрече.

«Разве с Богом может быть плохо?»

Когда открыли монастырь в Перми, то игуменией там стала матушка Мария. Мы с ней были знакомы, потому что жили на одной улице. Вначале в монастырь поступили мои внучки, а потом Матушка позвала и меня. Вся наша жизнь, как видите, простая – труды и молитвы. Вначале, конечно, я тосковала, но быстро привыкла.

– И не было трудно?

– В монастыре-то? Вот уж нисколько. Не буду лицемерить. Для меня здесь дом родной. Ни разу не сказала, что мне надоело, что хочу домой, наоборот, я всем говорю, что не покину этих стен даже если меня отсюда будут силой тащить. И молодым монахиням говорю: нам так повезло, девочки! Посмотрите, что в миру творится, какая кругом грязь, разврат, лицемерие, какая безбожная атмосфера – нечем дышать. Они кивают: «Знаем, знаем, бабушка». К нам ведь приходят те, кто, не выдержав послушнического искуса, вернулся в мир. Ну вышли они замуж, родили детей, а живут плохо. Приходят сюда, плачут, каются, говорят, зачем мы ушли, разорили свою жизнь.

– Что Вы думаете о тех сестрах, которые уходят из монастыря, прожив здесь многие годы? Ведь были и у них высокие устремления, иные были очень усердными, много чего умели, а все ж соблазн победил.

– Я думаю, дело тут в зависти. Позавидовали они, бедняжки, мiру, который показался отсюда, из-за монастырской ограды, ярким, блестящим, нарядным, манящим – ослепил их. Здесь мы в черном ходим, а там – все цвета радуги. Вторая причина: замуж захотели. Надо было перетерпеть это искушение, и оно бы отступило, но сестры, как у монахов говорят, «приняли помысл». Поговорку знаете: сунешь коготок – всей птичке пропасть. Как только мы принимаем греховные помыслы, враг тут же намертво вцепляется и уже не отступает, так как мы показали ему свое слабое место. Послушнику следует исповедовать все свои помыслы, чтобы посрамить дьявола. Тут многое надо постичь, монашеская наука дается также трудно, как любая другая. Мы, старики, обязаны молодых укреплять. Вот, иногда девушка заскучает по дому, а я подзову ее и скажу: «Терпи, милая, не ты одна, все скучают, но увидишь, будет случай, когда матушка сама тебе велит съездить домой и проведать родных». Потом послушница прибегает: «Мать Анна, ты правду сказала, мне домой разрешили съездить! А ты как знала?» Я лишь смеюсь, говорю, поживете с мое, тоже все будете знать. В общем, уходят не оттого, что здесь жизнь тяжелая, наоборот, в монастыре легче, чем в миру, но соблазны побеждают дух. Такое бывало во все времена. Не зря же в монахи не всех берут и не сразу. Те, кто ушли, все равно снова приходят к нам – каются: «Дура я дура, зачем ушла! Зачем меня мама уговорила оставить послушание…» Очень часто именно матери мешают детям разобраться в том, к чему они призваны, им кажется, что они лучше, чем Господь Бог, знают, как сделать своих детей счастливыми, хотя сами-то матери жили не очень-то благочестиво и не сумели должным образом устроить свои жизни, но дочерям навязывают свой опыт.

Замуж выйти не напасть, как бы за мужем не пропасть. Еще кого найдет себе в мужья девица – вопрос. Одна наша бывшая послушница звонит мне каждый день, ревет в телефон, говорит, что муж ее терроризирует. Она тоже винит свою мать, даже озлобляется на нее, дескать, это мама уговорила оставить монастырь. Между прочим, ни одна еще не сказала, что стала счастливей, уйдя из обители. Ни разу не слышала такого.

Мир очень изменился, и я тому свидетель. К нам в монастырь много людей приходят, просят помочь, особенно родители растеряны. Они не знают, как воспитывать своих детей, не в силах справится с ними. Одна женщина мне рассказала, что когда она попыталась не пустить свою дочь, школьницу, в ночной клуб, та чуть не задушила ее от злости. Все, как в Писании сказано: «И восстанут дети на родителей и убьют их». Мы росли в совершенно другой атмосфере, авторитет родителей был незыблем. Папочка нас никогда не бил, не ругал даже, но мы слушались. Помню, я всего один раз опоздала вечером домой на полчаса. Тут же на скамейке возле нашего дома с девчонками-парнями сидели, шутили, смеялись. Но я опоздала, и дверь в дом папа закрыл. Ох, как я испугалась! Неужели, думаю, придется до самого утра простоять у порога? Хоть и лето было, ночи светлые, теплые, короткие, но все равно неприятно стоять за дверью. И мамочка уже не смела встать на мою защиту. Все же отец, спустя какое-то время, вышел и неслышно откинул крючок. Потом прошел в огород и оттуда кашлянул. Я – мухой на сеновал и там замерла. Папа выглянул на крыльцо – меня нет. Маму послал за мной. Она вышла, кликнула меня. Я отозвалась:

– Да здесь я – на сеновале.

– Слезай, иди на место.

Утром папочка не сказал мне ни слова. Никто не вспоминал о моей провинности, однако я больше никогда не опаздывала. Понимаете, никто нас не подавлял, не читал нотаций, а мы слушались и почитали родителей.

– Очень много людей приходит сюда лично к Вам, мать Анна? Вы не тяготитесь этим?

– Это для меня одно удовольствие.

– Вас не изнуряют чужие проблемы?

– Повторяю, для меня радость и удовольствие – помогать ближним.

Иной раз внучка говорит мне:

– Бабушка, лежи, ты устала, и я тебя не отпущу.

Тогда я спрашиваю:

– А ты разве знаешь, с какой бедой пришел человек?

Как-то у меня была температура и Анастасия не впустила ко мне женщи-ну, но дала ей наш телефон, чтобы позднее договориться о встрече. Она по-звонила в тот же вечер и сказала, что вот, мать Анна, я вам звонила, а вы бо-леете… Что ж, говорю, может, это и лучше. Вы снова придете, и мы подроб-ней поговорим о вашем деле. Вы подумаете еще о том-то, и вот о том-то, а лучше напишите на листочке, чтобы легче было вспомнить. Она так обрадо-валась, говорит: «От души отлегло, и теперь я смогу заснуть, а то обидно было: шла к вам, волновалась, думала, что скажу, да как скажу… А вышло, что все тревоги напрасны. Теперь вижу – не напрасны».

Еще был случай, одного мужчину привели ко мне насильно. Человек пять мужиков его тащили, а он вырывался. Что за притча, думаю. Его втолкнули ко мне в келию и с той стороны подперли спинами дверь. Он обернулся ко мне и сказал:

– Вот дураки!

Хотел, видно, покрепче выразится, но сдержался. А мне зло так говорит:

– Что уставилась? Чего тебе надо?

– Друг ты мой любезный, – отвечаю, – мне от тебя ничего не нужно. Только чтобы ты успокоился.

Он аж взвился:

– Да я никогда не упокоюсь!

– Нет, ты успокоишься. Посидишь здесь и успокоишься. Знай, что ты не со мной будешь говорить…

– А с кем еще?! Кого еще приволочете сюда?

Мужчина просто кипел от возмущения.

– Никого, – отвечаю, – не приволокут, но дом сей свят. Это монастырь – удел Матери Божией. Тут и святые мученики бывали. Отсюда преподобномученицу Елизавету Федоровну на смерть увезли. Они все будут слышать и невидимо тебя успокаивать.

Мужчина скривился:

– Хватит сказки придумывать! Сказал – задавлюсь, значит сделаю!

– Нет, – говорю, не задавишься.

В общем долго мы с ним перепирались. Потом я стала расспрашивать, что за беда его в петлю загоняет? Может, с женой поссорился?

– Теперь всем рассказывать? – язвил он.

– Только мне расскажешь, а я – никому. Договорились?

Он рассказал о том, как торговал с китайцами лесом на Дальнем Востоке. Мафия у нас на высоте, и его бизнес разорили, да еще такой долг навесили, что он, даже лишившись всего, не смог расплатиться. Две виллы продал, машины, и прочую недвижимость. Все равно мало. Тогда он решил на остатки денег купить жене и дочери двухкомнатную хрущевку, а самому повеситься. Надеялся, что из хрущевки жену не выгонят, потому что выручка от ее продажи мизерная. Он считал это единственным выходом в создавшейся ситуации.

Я ему говорю:

– Вот тебе еще один шанс. Попробуй найти опытного ревизора.

От отвечает:

– У меня уж две ревизии было. Новому ревизору не поверят.

– Ты сделай, как я говорю. Увидишь, что найдешь слабое место и поймешь, где тебя подмяли. Ты не сделал чего-то незаконного?

– Нет, – отвечает, – не было греха.

– Тогда нанимай ревизора и бери третьего свидетеля. Только возьми людей надежных и неподкупных.

Он приободрился – вдруг действительно дело выгорит.

– Обязательно выгорит, – говорю, – а мы здесь о вас помолимся. Бог тебя не оставит, если ты не мухлевал.

Мужчина успокоился, пообещал все сделать, как договорились, и пошел к выходу. А там дверь подпирают его друзья, не выпускают. Он крикнул:

– Ребята, я раздумал давиться!

Они тихонечко приоткрыли дверь, видят, он уже в нормальном виде. Выпустили его. Он их обнял даже. И что вы думаете – все у него получилось! Ревизор нашел «прокол» и дело закрыли, более того, ему еще 550 тысяч выплатили.

– Как же Вы догадались, мать Анна?

– Нечего и догадываться – все просто. Его запутали вконец, довели до отчаяния, не то он бы и сам нашел выход. Всякое бывает в жизни. И люди с разными вопросами сюда идут. Как же не помочь!

Записала С. Цветкова